# От прибавочного продукта к культуре эротизированного принуждения и коллективного харассмента

Гипотеза начинается с древнего механизма нервной системы — сигнала «приятно / неприятно». Эволюции не требуется помещать в организм отдельную цель «размножаться»: достаточно сделать приятными определённые состояния и действия, которые статистически ведут к размножению. Поэтому эротизм может существовать сам по себе как развитие телесного удовольствия от прикосновения, тепла, давления, потягивания, объятий и движения. Репродуктивная и социальная функции подключаются к этой системе позднее, как надстройка.

У многих высших животных существуют также механизмы борьбы, доминирования, уступки и подчинения, хотя они вовсе не универсальны и у разных видов устроены по-разному. Человеческое воспитание способно не создать их с нуля, а активировать и связать с системой удовольствия. Речь идёт не о подавлении сексуальности, как у Райха, а о формировании удовольствия от самого насильственного отношения: от принуждения другого либо от переживания собственного насильственного подчинения.

Эти роли не привязаны к полу и могут свободно переставляться. Один и тот же человек способен подчиняться вышестоящему, господствовать над нижестоящим и менять позиции в разных ситуациях. Базовой оказывается не конкретная роль, а привлекательность самой конструкции:

кто-то заставляет <--> кто-то вынужден подчиниться.

Сексуальность здесь служит особенно сильным способом закрепления, но сформированный паттерн затем распространяется далеко за её пределы. Он превращается в бесконечные перестановочные ритуалы семьи, религии, воспитания, армии, школы, работы, бюрократии и политики. Принуждение становится не только средством достижения материального результата, но и самостоятельным источником удовлетворения. Поэтому люди требуют бессмысленных знаков покорности, наслаждаются «постановкой на место» и охраняют иерархию даже тогда, когда она не приносит им прямой выгоды.

Из этого можно выдвинуть ещё одну гипотезу: общество неосознанно навязывает связанные с насилием формы сексуальности, приучая человека воспринимать нарушение чужих границ как допустимое проявление желания, близости или власти. В частности, так нормализуются сексуальный, вербальный и психологический харассмент — нежелательное, навязчивое или оскорбительное поведение одного человека по отношению к другому, которое нарушает его личные границы, причиняет психологический или физический дискомфорт и унижает достоинство. Когда такое поведение поддерживается шутками, обычаями ухаживания, групповым давлением или молчаливым одобрением окружающих, частное нарушение границ становится коллективно воспроизводимой нормой.

Материальную основу этой системы объясняет классический марксизм. Оседлое земледелие создаёт запасаемый прибавочный продукт, территориально привязывает производителя и делает возможным регулярное изъятие излишка. Возникают классы, а государство строится вокруг контроля, присвоения и распределения прибавочного продукта — позднее прибавочной стоимости. Его основной смысл состоит не в абстрактном управлении обществом, а в поддержании порядка, при котором определённые группы контролируют общественный излишек.

Однако армия и полиция способны применять насилие только точечно. Невозможно приставить надзирателя к каждому человеку, а затем другого надзирателя — к первому. Поэтому государству необходимы «полурелигиозные» механизмы, действующие изнутри психики: священность власти, долг, вина, почитание начальника, семейная дисциплина, культ закона, нации, традиции или бога. Человек должен не просто бояться наказания, а сам считать подчинение правильным и желательно получать эмоциональное удовлетворение от своего места в отношениях господства.

Мобильные охотники и собиратели могли оставаться эгалитарными не потому, что были лишены агрессии, а потому, что их образ жизни затруднял устойчивую монополизацию власти. От слишком властного человека можно было уйти, его можно было высмеять, проигнорировать или коллективно подавить. Оседлость, накопление запасов и высокая плотность населения впервые сделали долговременное принуждение экономически выгодным и технически осуществимым. После этого возникла положительная обратная связь: излишек и оседлость создают иерархию; иерархия воспитывает удовольствие от господства и подчинения; это удовольствие обеспечивает психологическую поддержку иерархии, делая её ещё устойчивее.

Отсюда следует, что настоящей психологической противоположностью подчинённого является не господин. Господин и раб принадлежат одной системе и могут меняться местами. Противоположность им — человек, которому неприятна сама конструкция насильственного господства независимо от того, какое место ему предлагают занять.

Поэтому любовь к свободе означает одновременно: «Я не хочу тебе подчиняться и не хочу тебя принуждать».

Именно здесь находится объяснение того, почему в истории нет примера либертарианского государства. Государство возникает не как нейтральный аппарат, которому затем можно назначить любую цель, а там, где противоречия социальных групп вокруг присвоения общественного излишка требуют закрепить определённый порядок собственности. Поэтому оно изначально служит не свободе человека, а защите существующего порядка собственности и присвоения прибавочного продукта, неравномерно распределённого между социальными группами; в экономике этот излишек принимает форму прибавочной стоимости.

Психологические механизмы господства и подчинения вторичны. Они не создают государство, а делают его возможным как массовую и долговечную систему: армия и полиция могут применять силу лишь точечно, поэтому иерархический порядок должен воспроизводиться внутри самих людей — в форме долга, почитания власти, страха неповиновения и удовольствия от принуждения или подчинения.

При таком взгляде либертарианское государство — не просто исторически редкое сочетание сильного аппарата и свободолюбивой психологии. Оно представляет собой внутреннее противоречие: аппарат, возникший для закрепления классового господства и определённого порядка присвоения общественного излишка, должен был бы начать служить всеобщей личной свободе.

Изменение психологии само по себе этого противоречия не устраняет, поскольку первична материальная структура, породившая государство. Биологическая возможность получать удовольствие от господства и подчинения может быть гораздо древнее государства, но общественная культура, активирующая этот механизм, закрепляющая его воспитанием и превращающая в средство массового управления, является уже способом воспроизводства материального порядка.

# Как разрубить узел

Если государство воспроизводит классовое господство потому, что люди и группы контролируют производство и распределение общественного излишка, смена правящей группы сама по себе узел не разрубает: новые распорядители могут занять то же место. Единственный способ выйти из этого цикла — полностью вывести управление общественным излишком из человеческой борьбы за собственность, статус и власть.

Для этого нужна полностью роботизированная распределённая система управления мировой экономикой — планетарное развитие принципов чилийского проекта Cybersyn. Организации, инфраструктура и люди создают сигналы; локальные узлы отсеивают шум и передают только значимые отклонения; специализированные ИИ-агенты на минимально возможном уровне согласуют производство, логистику и распределение ресурсов, передавая выше лишь конфликты, которые не удалось разрешить локально.

Источником обязательной экономической власти становится не собственник, партия, бюрократия или большинство, а сама распределённая система ИИ. Её власть состоит не в праве распоряжаться человеком, а в координации материальных потоков по обратной связи.

Слово «власть» здесь не означает появления нового господина. У ИИ нет личной заинтересованности в собственности, статусе, наследовании привилегий или удовольствии от чужого подчинения. Под ИИ подразумевается не единый центр воли, а распределённое сообщество разнородных моделей, созданных людьми-инженерами и способных проверять и корректировать решения друг друга. Поэтому выражение «власть ИИ над человеком» в обычном политическом смысле является лингвистическим казусом — таким же, как «власть самолёта над пассажирами»: конструкция самолёта задаёт обязательные условия полёта, но самолёт не становится субъектом господства. Так и система ИИ здесь является не властителем, а технической средой координации.

Из этого не следует, что деньги, частная и личная собственность должны быть немедленно отменены. Они могут сохраняться как средства учёта, обмена и автономного распоряжения вещами, пока доступ к ним не позволяет отдельному человеку или группе присваивать сам механизм общественной координации. Экономические решения всё равно будут влиять на жильё, пищу, лечение и транспорт, но принципиальная разница состоит в том, что это влияние больше нельзя обратить в личную власть или купить ради частной выгоды.

Именно такая модель планетарной экономики впервые становится по-настоящему либертарианской: из контура управления исчезают механизмы вмешательства ради обогащения, захвата власти или закрепления привилегий; резко затрудняются монополизация ресурсов, картельный сговор, нечестная конкуренция и покупка политических решений. Личная автономия сохраняется, а возможность превратить собственность в власть над общественными потоками — нет.

Только заменив личный и групповой контроль над общественным излишком безличной, проверяемой и распределённой вычислительной координацией, можно разорвать цикл, в котором излишек создаёт иерархию, а воспитанная иерархией психология снова защищает присвоение излишка.